813114496.jpg

Тогда вспомнится: «Господи!..»

Памяти всех, кто прошел войну.

                                        

    Старшине все-таки удалось уговорить шофера. Они свернули с шоссе, по которому отступала их часть, и на полуторке, груженой каким-то имуществом, по полному бездорожью, рискуя разбить машину или застрять навсегда,  к трем часам ночи добрались до маленького украинского городка.

     Теплая ночь, яркая луна, высокая белая церковь, беленые заборчики и хаты, в лунном свете отливающие синевой. Они проехали, громыхнув, по маленькому мостику, через медленную мелкую речушку. Тишина была вспорота треском полуторки...

     Вот и плетень, за которым темнеет плотный ряд кустов смородины, калитка.

     - Тормози!

     Остановились. Водитель буркнул:

     - Побыстрее бы, товарищ старшина, своих догнать надо.

     - Ладно, я быстро.

     Дверь хаты, чуть скрипнув, распахнулась, и навстречу старшине побежала жена. Мать и сестры выходить не стали - чтобы не мешать.

     - Родненький, дорогой мой! Ты заехал все же, смог... Что с рукой?!

Рука была на перевязи – повредил, пока грузились.

     - Ерунда, пройдет. Милая ты моя!..

     Свадьбу отгуляли всего три месяца назад. Не венчались, в ЗАГСе только зарегистрировались. День был сумашедше светлый. Цветы, песни, смех, радость... И вот - жизнь разодрана грубо и жестоко, брошена в темноту страха и неизвестности. И тьма накатывает и накатывает!

     - Любимая моя, хорошая, любимая! Времени, времени у нас совсем нет. Дай, обниму тебя. Как он? - Жена была  уже беременна, и оба не сомневались, что непременно родится именно сын. - Как назовем?

     - Как тебя, мой хороший, твоим именем.

     - Эх, жаль, что вас не эвакуировали.

     - Что ж делать. Разве только нас? Многих ведь так...

     Поговаривали, что в городке эвакуация практически не проводилась из-за вредительства или халатности военкома. А теперь уже было и вовсе поздно. Множество семей оставалось здесь - терпеть унижения от врага, тянуть рабскую лямку.

Сын родится и умрет, не дожив, кажется, и до двух лет, от болезни, слабости, недоедания. Она будет плакать. И квартирующий в лучшей комнате офицер потребует, чтобы она прекратила вопить, поскольку - время ночного отдыха. Зато другой немец спасет ее от надругательства.

     А сейчас она обнимала мужа и старалась покрепче, чтобы не оторваться. Пройдет всего около недели и ей и сестрам ее - все трое были красивы -  придется одеваться в грязное тряпье, пачкать лица и руки, чтобы не привлекать похотливого внимания «завоевателей».

     Но сейчас она обнимала мужа и плотно зажмуривала глаза, так, чтобы не видеть мира, превратившегося в страшный сон, а только чувствовать тепло, любовь, близость. Вот сейчас кончится, сгинет война, исчезнет смердящая, фырчащая полуторка. И останутся только она и муж, и эта ночь, и абрикосовое дерево, и луна над его кроной...

     Ни она, ни муж в церковь не ходили и числились в не верующих. У матери ее была иконка Богородицы. А отец...  Его расстреляли по приговору ЧК и бросили в общую могилу у входа на кладбище. Насколько знали - он был верующим человеком.

     Она еще призовет, призовет Бога, и не единожды, потому что беда захлестнет и не будет никакого избавления и никакой надежды. И тогда вспомнится: «Господи!», «Матерь Божия!» Она будет призывать Их, когда сердце, словно чуя смерть, сожмется от тревоги в горячий, болезненный, горький комочек. И, может быть, это будет как раз в ту ночь, когда муж выползал из под обстрела, контуженный, весь в крови... Он выживет. Она дождется его. Она останется ему верна на всю свою жизнь, и любовь ее не уменьшится. Это и будет ее вклад в Победу. Кто-то скажет: «Мы потому и победили, что любовь тех, кто ждал нас, кто провожал нас, кого защищали мы, была  непобедимой».

    

Но это в будущем. А сейчас муж, целуя жену и что-то бормоча, отрывал ее от себя почти грубо, потому что шофер уже кричал, торопя его, и времени не осталось совсем - оно было сожрано войной. Наконец, он отстранил ее; резко отвернувшись, в два прыжка оказался у машины и забрался в кабину, махнув ей в последний раз.

Полуторка рванула. Жена (как многие и многие жены, сестры, матери) упала на землю - сухую, твердую - рыдала, кричала, била руками эту землю, словно пытаясь разбудить в ней жалость. А на земле воцарялись горе и ужас. Терние и волчцы, скорби и боль, слезы и кровь изобиловали на этой земле...

                 А победила любовь. Слава Богу!

Олег Казаков